Красный смех

Красный смех

ОТРЫВКИ ИЗ НАЙДЕННОЙ РУКОПИСИ - Рассказ (1904)

«...безумие и ужас. Впервые я почувствовал это, когда мы шли по энской дороге —шли десять часов непрерывно, не замедляя хода, не подбирая упавших и оставляя их неприятелю, который двигался сзади нас и через три-четыре часа стирал следы наших ног своими ногами...»
    Рассказчик—молодой литератор, призванный в действующую армию. В знойной степи его преследует видение: клочок старых голубых обоев в его кабинете, дома, и запыленный графин с водой, и голоса жены и сына в соседней комнате. И еще— как звуковая галлюцинация —преследуют его два слова: «Красный смех». Куда идут люди? Зачем этот зной? Кто
 они все? Что такое дом, клочок обоев, графин? Он, измотанный видениями— теми, что перед его глазами, и теми, что в его сознании, —присаживается на придорожный камень; рядом с ним садятся на раскаленную землю другие офицеры и солдаты, отставшие от марша. Невидящие взгляды, неслышащие уши, губы, шепчущие Бог весть что... Повествование о войне, которое он ведет, похоже на клочья, обрывки снов и яви, зафиксированные полубезумным рассудком. Вот—бой. Трое суток сатанинского грохота и визга, почти сутки без сна и пищи. И опять перед глазами— голубые обои, графин с водой... Внезапно он видит молоденького гонца вольноопределяющегося, бывшего студента: «Генерал просит продержаться еще два часа, а там будет подкрепление». «Я думал в эту минуту о том, почему не спит мой сын в соседней комнате, и ответил, что могу продержаться сколько угодно...»
   Белое лицо гонца, белое, как свет, вдруг взрывается красным пятном—из шеи, на которой только что была голова, хлещет кровь... Вот он: Красный смех! Он повсюду: в наших телах, в небе, в солнце, и скоро он разольется по всей земле... Уже нельзя отличить, где кончается явь и начинается бред. В армии, в лазаретах—четыре психиатрических покоя. Люди сходят с ума, как заболевают, заражаясь друг от друга, при эпидемии. В атаке солдаты кричат как бешеные; в перерыве между боями— как безумные поют и пляшут. И дико смеются. Красный смех... Он — на госпитальной койке. Напротив —похожий на мертвеца офицер, вспоминающий о том бое, в котором получил смертельное ранение. Он вспоминает эту атаку отчасти со страхом, отчасти с восторгом, как будто мечтая пережить то же самое вновь. «И опять пулю в грудь?»— «Ну, не каждый же раз —пуля... Хорошо бы и орден за храбрость!..» Тот, кто через три дня будет брошен на другие мертвые тела в общую могилу, мечтательно улыбаясь, чуть ли не посмеиваясь, говорит об ордене за храбрость. Безумие... В лазарете праздник: где-то раздобыли самовар, чай, лимон. Оборванные, тощие, грязные, завшивевшие—поют, смеются, вспоминают о доме. «Что такое «дом»? Какой «дом»? Разве есть где-нибудь какой-то «дом»?»— «Есть — там, где теперь нас нет». — «А где мы?» —«На войне...» ...Еще видение. Поезд медленно ползет по рельсам через поле боя, усеянное мертвецами. Люди подбирают тела—тех, кто еще жив. Тяжело раненным уступают места в телячьих вагонах те, кто в состоянии идти пешком. Юный санитар не выдерживает этого безумия—пускает себе пулю в лоб. А поезд, медленно везущий калек «домой», подрывается на мине: противника не останавливает даже видный издалека Красный Крест...
    Рассказчик—дома. Кабинет, синие обои, графин, покрытый слоем пыли. Неужели это наяву? Он
 просит жену посидеть с сыном в соседней комнате. Нет, кажется, это все-таки наяву. Сидя в ванне, он разговаривает с братом: похоже, мы все сходим с ума. Брат кивает: «Ты еще не читаешь газет. Они полны слов о смерти, об убийствах, о крови. Когда несколько человек стоят где-нибудь и о чем-то беседуют, мне кажется, что они сейчас бросятся друг на друга и убьют...» Рассказчик умирает от ран и безумного, самоубийственного труда: два месяца без сна, в кабинете с зашторенными окнами, при электрическом свете, за письменным столом, почти механически водя пером по бумаге. Прерванный монолог подхватывает его брат: вирус безумия, вселившийся в покойного на фронте, теперь в крови оставшегося жить. Все симптомы тяжкой хвори: горячка, бред, нет уже сил бороться с Красным смехом, обступающим тебя со всех сторон. Хочется выбежать на площадь и крикнуть: «Сейчас прекратите войну—или...» Но какое «или»? Сотни тысяч, миллионы слезами омывают мир, оглашают его воплями—и это ничего не дает... Вокзал. Из вагона солдаты-конвоиры выводят пленных; встреча взглядами с офицером, идущим позади и поодаль шеренги. «Кто этот— с глазами?» — а глаза у него, как бездна, без зрачков. «Сумасшедший, — отвечает конвоир буднично. — Их таких много...» В газете среди сотен имен убитых — имя жениха сестры. В одночасье с газетой приходит письмо — от него, убитого, — адресованное покойному брату. Мертвые — переписываются, разговаривают, обсуждают фронтовые новости. Это — реальнее той яви, в которой существуют еще не умершие. «Воронье кричит...» —несколько раз повторяется в письме, еще хранящем тепло рук того, кто его писал... Все это ложь! Войны нет! Брат жив— как и жених сестры! Мертвые —живы! Но что тогда сказать о живых?.. Театр. Красный свет льется со сцены в партер. Ужас, как много здесь людей— и все живые. А что, если сейчас крикнуть: «Пожар!» — какая будет давка, сколько зрителей погибнет в этой давке? Он готов крикнуть —и выскочить на сцену, и наблюдать, как они станут давить, душить, убивать друг друга. А когда наступит тишина, он бросит в зал со смехом: «Это потому, что вы убили брата!» «Потише»,—шепчет ему кто-то сбоку: он, видимо, начал произносить свои мысли вслух... Сон, один другого страшнее. В каждом—смерть, кровь, мертвые. Дети на улице играют в войну. Один, увидев человека в окне, просится к нему. «Нет. Ты убьешь меня...» Все чаще приходит брат. А с ним—другие мертвецы, узнаваемые и незнакомые. Они заполняют дом, тесно толпятся во всех комнатах— и нет здесь уже места живым.



Новости