Тихий Дон

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ
ЧАСТЬ VII

Верхнедонское восстание, оттянув с Южного фронта красноармейские части, позволило перегруппировать войска и сосредоточить наиболее боеспособные части белогвардейцев.
Татарцы сидели за Доном против своего хутора. После их вылазки и убийства четырех красноармейцев за Доном поставили орудие и целыми днями обстреливали позиции повстанцев, но те ушли в лес, а вернулись лишь после того, как орудие было отозвано в другое место. Казаки скучали, пили самогон, хорошо ели. “От сытного котла все казаки были веселые, за исключением Степана Астахова”. Через Аникушку, ехавшего в Вешенс-кую, Степан передал Аксинье просьбу, чтобы приехала его проведать. Она привезла печеного, постирала Степану грязное белье, починила сопревшие рубашки. Через сутки Аксинья ушла, сказав, что не тоже ей находиться среди казаков. Степан согласился.
В ночь полк красноармейцев переправился на плотах через Дон и опрокинул громовскую сотню, казаки перепились и не оказали сопротивления. Однако смогли уйти, благодаря ночной мгле. Таким образом был прорван фронт, куда устремились красноармейцы. Татарцы тоже бросили окопы, опасаясь попасть в окружение.
Григорий с полувзводом кинулся выправлять ситуацию. Он пытался криком остановить бегущего Христоню, а когда не помогло, пустил в ход плеть, грозился даже пустить в ход саблю, но до этого не дошло. Казаки вернулись на позиции. Потом татарцы с восхищением вспоминали, как геройски действовал Мелехов. “Истый орел!”
* * *
С рассветом красноармейцы пошли в атаку. Но их всех уничтожили, не дав возможности перебраться через Дон подкреплению.
Вернувшись ночью на квартиру, Григорий спросил у Зыкова об Аксинье. Тот ответил, что куда-то запропала. Григорий распорядился принять и вычистить коня, которого приведут взамен убитого, а его самого не будить, пока сам не проснется. Утром он рассмотрел присланного ему жеребца-шестилетку и остался доволен.
Пленных красноармейцев сначала держали в конюшне, а потом решили уничтожить, на перегонах рубили нещадно. Один спасся, прикинувшись сумасшедшим. Старуха упросила конвойных отдать ей болезного. А когда узнала, что он не сумасшедший, а только притворяется, снабдила его едой и
провожатым до своих.
Ильинична каждый день стряпала, разводя огонь на летней кухне. Наталья постепенно выздоравливала. Оправившись, она пошла на могилу деда Гришаки.
С каждым днем Наталья все больше поправлялась, стала помогать свекрови по хозяйству. Неожиданно в их курене оказались красноармейцы, просившие к вечеру испечь хлеб. Потом Ильинична видела, как красноармейцы спешно уходили из хутора, а позже двинулись из-за Дона повстанцы. Вернулся исхудавший Пантелей Прокофьевич. Придя домой, он долго плакал.
10 июля 1919 года. Донская армия прорвала фронт и погнала красных. Но казаки, попав под власть офицеров, опять были недовольны.
Узнав о прорыве фронта, Григорий с двумя конными полками переправился через Дон и ушел на юг. Кругом были брошенные обозы, рассыпанное зерно, убитые быки и их хозяин. Будучи около Ягодного, Григорий заехал в имение. Некогда нарядный дом запустел. В доме жила постаревшая Лукерья. Она едва признала Григория, рассказала, что деда Сашку убили за кобылу. У кобылы был жеребенок. Красные забрали ее, а жеребенка застрелили. Дед крикнул, чтобы застрелили и его. Они и его убили.
Григорий похоронил деда Сашку около могилы дочки, а потом прилег на траву, удрученный воспоминаниями.
Пришедших белогвардейцев встречали колокольным звоном. Вечером они бахвалились на банкете, что спасли казаков. В ответной речи Кудинов клялся верно служить белогвардейцам. А Григорий думал, только нужда толкает их к белогвардейцам. И опять офицерство над казаками встает, “начнет на глотку наступать”.
Возвращаясь с банкета, Григорий зашел к Аксиньиной тетке и наткнулся на Степана. Пришедшая Аксинья вся задрожала от ужаса. Степан позвал ее к столу. Она отказывалась, но потом Степан сказал тост за здоровье Григория, и Аксинья выпила водку залпом.
Ночью на квартиру Мелехова пришел вестовой Секретева разыскивать Григория. Прохор ответил, что хозяина нет, но он его найдет. Увидя Григория за одним столом со Степаном Астаховым, Прохор разинул рот от удивления. Григорий отказывался идти, но Аксинья его выпроводила. Григорий не поехал к генералу, а решил вернуться домой. Наталья встретила его радостными слезами. На вопрос Григория, как все пережили, мать ответила: нормально, только страху натерпелись. Отец очень обрадовался, что ему не придется больше служить в армии, все не верилось, что Григорий вправе дать освобождение. Обнимая детей, Григорий чувствовал себя чужим в этой домашней обстановке. Пришедшая Дарья поразила Григория своей несломленностью. Никакое горе не смогло изменить ее. Дуняша с сожалением заметила, как постарел брат. Григорий ответил, что ему стареть, а ей хорошеть да о женихах думать. А вот о Мишке Кошевом пусть забудет, иначе он самолично ее убьет. Дуняша призналась: сердцу не прикажешь. “Вырвать надо такое сердце”, — посоветовал Григорий. А мать горько подумала, что не ему бы судить об этом. Пантелей Прокофьевич закричал на дочь, постыдилась бы вести такие разговоры, иначе он ее отхлещет вожжами. Но Дарья съязвила, что ни одних вожжей не осталось, все позабирали красные. Свекор и на нее раскричался. После завтрака старик с Григорием работали во дворе, поправляя плетень. Старик спрашивал сына, стоит ли запасаться травой или опять вернутся красные и пойдет хозяйство прахом. Григорий честно ответил, что не знает, но лучше не запасать лишнего.
Провожая Григория, дети плакали, а Мишатка просил вместо отца ехать деда. “На что он нам сдался!.. Не хочу, чтобы ты!..” Григорию очень тяжело было покидать дом.
Преследование красных шло повсеместно. Прохор спросил Григория, скоро ли кончится кровопролитие. “Как набьют нам, так и прикончится...” — ответил Мелехов. Прохор пожелал, чтобы скорее набили. От крови устали все.
* * *
В штабе Григорию сказали, что повстанцам необходимо наступать, но они опять испытывают трудности с боеприпасами и оружием, ходят слухи о приближающейся помощи из Англии, но пока только слухи.
На рассвете Мелехов со своим начальником штаба Копыловым едут к генералу-белогвардейцу для согласования действий. Григорий говорит Ко-пылову, что времена изменились, а офицерство — нет, за это их и не любят: больно горды.
Григорий утверждает, что в войне наука важна, но главное — “дело, за какое в бой идешь...”.
Копылов отвечает, что Григорий в своих взглядах на офицеров близок к большевикам. Объясняет Григорию, насколько тот необразован и невежествен. Мелехов, не сердясь, слушает своего начштаба. Григорий сознает: для белых он “пробка”, а перейдет к красным и будет “тяжелее свинца”. Уж тогда пусть не попадаются ему господа офицеры, душу начнет вынимать с потрохами.

Генерал Фицхалауров по-деловому принял Мелехова и Копылова, заявив, что повстанческая партизанщина закончилась. Они вливаются в Донскую армию. Кричал Григорию, что у него не воинская часть, а красногвардейский сброд. Посоветовал ему не дивизией командовать, а в денщики идти. Григорий встал и запретил генералу кричать. Если же генерал попробует тронуть его пальцем, то Мелехов зарубит его. В комнате наступила глубокая тишина. Генерал признал, что погорячился, теперь надо решать дела.
Вести дивизию на юго-восточный участок Григорий отказался и сдавать командование дивизией тоже не собирался, он подчинится только Ку-динову. Далее пригрозил генералу расправой казаков. Копылов пытался образумить Мелехова, но тот не слушался. Григорий недоволен, помощью англичан, недоволен их присутствием на русской земле.
Григорий видел, как под огнем красных смело наступают офицеры, казаков же поднять невозможно. Мелехов решает сам вести казаков в атаку. Подавить пулеметные точки повстанцы не могли: не было снарядов, а кадеты дать отказывались. Григорий не повел казаков под пулеметы, но не из трусости. Что-то сломалось у него внутри, он увидел никчемность происходящего, смотрел со стороны на воюющих с красноармейцами офицеров. Вечером убило начштаба Копылова.
Дня через три после отъезда Григория явился на хутор Татарский Митька Коршунов. За службу в карательном отряде он произведен в вахмистры, а потом и подхорунжие. Не за риск получил офицерский чин, а за то, что самолично расстреливал и порол дезертиров и красноармейцев. “Из-под Митькиных рук еще ни один осужденный живым не вставал”. Посетив родное пепелище, он поехал к Кошевым, но прежде заехал к сватьям — Мелеховым, где его приняли радушно, накормили. У них он узнал, что на хуторе находится мать Кошевого с детьми. Не успел Митька вернуться к Мелеховым, а по хутору пошла весть, что он со товарищи вырезал семью Кошевого. Узнав о расправе над Кошевыми, Пантелей Прокофьевич не пустил Митьку во двор: “Не хочу, чтобы ты поганил мой дом!.. Нам, Мелеховым, палачи несродни, так-то!” На общественные деньги хутор похоронил Кошевых, а хату забили досками.
Уехав на быках отвозить снаряды, Дарья вернулась только на одиннадцатые сутки. Свекор уже извелся за быков, ругал сноху. Но Дарья отругивалась, что ее не отпускали. А если не нравится, пусть следующий раз сам едет. Быки были здоровы, и Пантелей Прокофьевич смягчился.
Хуторской атаман пришел звать Пантелея Прокофьевича на сход в честь командующего с союзниками. Вначале старик огорчился: страдная пора, потом смирился. Шутка ли, сам командующий едет с союзниками. Панте-лею Прокофьевичу доверили подносить гостям хлеб-соль. Командующий Сидорин вручил Дарье Мелеховой медаль на георгиевской ленточке за расправу над коммунистами и пятьсот рублей за убитого мужа. Старикам непонятно, какое геройство побить безоружных пленных. Вот раньше медаль давалась за “бо-о-о-льшие заслуги”.
Удивительная пошла жизнь в мелеховском доме. Еще недавно его главой был Пантелей Прокофьевич. Но с весны все переменилось. Первой откололась Дуняшка. Она работала с видимой неохотой, редко слышался ее смех. После отъезда Григория и Наталья с детьми отдалилась от стариков. Про Дарью и говорить было нечего. Она держала себя так, словно доживала в доме последние дни. Семья распадалась на глазах. Война была всему этому причиной. Денег старику Дарья не дала, и Пантелей Прокофьевич страшно злился на нее. Ильиничне она дала две'двадцатки — поминать Петра. Весь день Дарья веселилась, смешила Дуняшу, играла с детьми Натальи. Ночью она ушла, но после четыре дня прилежно работала и опять прямо с покоса заторопилась домой. Она призналась Наталье, что в последнюю поездку подцепила “дурную болезнь” — сифилис. Эта болезнь не лечится, от нее нос проваливается. На вопрос Натальи, что Дарья собирается делать, та ответила, что руки на себя наложит. Наталья стала уговаривать Дарью лечиться, но та отрезала, что сказала для того, чтобы детей к ней Наталья не подпускала и свекрови сказала: самой Дарье совестно. А отцу не надо, он может ее выгнать из дому.
На следующий день Ильинична подала Дарье за столом отдельную посуду, старик удивился. Но Ильинична его успокоила, чтобы не привязывался зря к снохе.
Желая причинить боль Наталье, Дарья рассказала, как вызывала к Аксинье Григория за золотое кольцо, а потом он на ночь ушел не к Кудинову, как сказал, а к Аксинье. Наталья была так ошеломлена этим известием, что даже Дарья пожалела о своих словах. Наталья подозревала Григория, но дознаться правды боялась. Наталья поняла: Дарья сказала это, чтобы причинить ей боль, — не одной ей, Дарье, страдать — пусть и другие мучаются.
Казаки гнали красноармейцев все дальше и дальше на север. Они захватывали пленных, оружие и боеприпасы. Григорий поспорил со своим начальником штаба, собирающимся расстрелять пленного красного командира.
На предложение начштаба пополнить ряды дивизии мужиками Григорий категорически возразил, что кроме казаков никого не примет.
За обедом начштаба сказал Григорию, что, вероятно, они не сработаются. Григорий равнодушно согласился.
* * *
Через два дня Мелехова вызвали в штаб группы и объявили приказ о расформировании повстанческой армии. Григорию было сказано, что ему в новых условиях не могут доверить не только управление дивизией, но и полком, у него нет военного образования. Григорий согласился. Его назначили командиром сотни. Мелехов попросился в хозчасть, за две войны у него было уже четырнадцать ранений и контузия. Ему было отказано, он будет нужен на фронте. В приказе по армии Григория произвели в сотники и объявили благодарность. Прощаясь с казаками, Мелехов наказывал им беречь головы. Казаки стали роптать, что возвращаются старые порядки, но Григорий посоветовал помалкивать, чтобы не попасть под суд.
Наутро Мелехов поехал с Зыковым догонять полк. Не успел он освоиться, как пришла телеграмма из дома, и Григория на месяц отпустили в отпуск.
После разговора с Дарьей об Аксинье Наталья ходила сама не своя. Она верила и не верила злым словам. Чтобы убедиться в измене мужа, Наталья пошла к жене Прохора Зыкова, но та, памятуя наказ мужа, ничего не рассказала Наталье, хотя про связь Григория с Аксиньей знала все. “Так ни с чем и ушла от нее раздосадованная и взволнованная Наталья”. Поэтому она решилась пойти к Аксинье и спросить у нее. Та зло ответила: “Завладала я Григорием опять и уж зараз постараюсь не выпустить его из рук”. Наталья решила подождать мужа, поговорить с ним, а потом видно будет, “что с обоими делать”. Наталья упрекнула Аксинью: не любит она по-настоящему Григория, иначе бы не путалась с Листницким и другими. На прощанье Аксинья пообещала добром не отказываться от Григория: “один он у меня на всем белом свете”. А с кем он будет, вернется — сам разберется.
Работая на бахче, Наталья призналась свекрови, что Григорий опять связался с Аксиньей. Наталья пообещала, что заберет детей и уйдет к своим. Свекровь рассказала, что по молодости и сама так думала поступить. А теперь она не хочет отпускать Наталью с детьми в никуда: курень сожгли, мать ее сама по чужим углам ютится. И кому Наталья нужна с чужими детьми? Вот придет Григорий, с ним и будет решать этот вопрос Наталья. А пока никуда ее свекровь не отпустит. Выплакавшись, Наталья стала просить Бога наказать Григория за все его грехи. Ильинична пыталась остановить обезумевшую Наталью, звавшую погибель на голову отца своих детей.
Свекровь заставила сноху просить у Бога прощения, чтобы не дошла ее крамольная просьба, не принял Бог ее молитвы.
Ильинична старалась утешить Наталью, рассказывала, что Пантелей Про-кофьевич бил ее, а Григорий и пальцем никогда не тронул жену, призывала сноху к терпению. Та ответила, что будет ждать возвращения мужа, чтобы окончательно развязать этот узел. Потом Наталья согласилась, что будущее покажет: будет она жить с Григорием или нет, а вот детей от него иметь больше не хочет, но она беременна сейчас. Ильинична испугалась. Наталья решила пойти к бабке-повитухе, которая освободит ее от плода. Ильинична стала стыдить Наталью за такие речи и мысли.
* * *
После обеда Ильинична хотела поговорить со снохой, но та незаметно ушла из дому. Ильинична беспомощно расплакалась, когда поняла, что Наталья пошла выполнять свою угрозу.
Мелеховы поужинали, легли спать. Ильинична напряженно вслушивалась, ожидая Наталью. Та появилась ближе к ночи, еле дошла до дому,сиз нее капала кровь. Ильинична уложила сноху в горнице, разбудила Дарью, а Дуняшу и на порог не пустила, сказав, что не девичье это дело.
Наталья попросила постелить старую дерюгу, боясь испачкать кровью хорошее белье. Ильинична с ужасом увидела, что Наталья истекает кровью, разбудила мужа и отправила его за фельдшером. Узнав причину, старик было направился ругать Наталью, но Ильинична его не пустила. Дуняша начала кричать, чтобы отец поторопился ехать. С каждым часом Наталья все больше и больше слабела. Она ждала рассвета, и Ильинична поняла: снохе пришел конец. Наталья попросила разбудить детей, попрощалась с ними. Потом сказала оставить ее одну со свекровью, просила, чтобы ее обмыли свои, а не чужие, наказала, во что ее одеть. Детей предложила увести, чтобы не видели ее мертвой. Утром приехал фельдшер, но сделать уже ничего не мог. Наталья потеряла слишком много крови. Он посоветовал сообщить о случившемся Григорию. К утру Наталья почувствовала себя лучше. Она умылась и причесалась. Сказала, что теперь пойдет на поправку, успокаивала плакавших мать и сестру, попросила позвать детей. Она сказала детям, что заболела. Дочь приголубила: “Жаль моя!” И прибавила, что девочка вся в отца, только сердцем не в него, помягче. Потом Наталье стало хуже. Она было отправила детей к матери, но затем попросила вернуть сына и наказала ему что-то передать отцу, сказав: “Не забудешь? Скажешь?” Сын обещал не забыть. В полдень Наталья умерла.
Много передумал и вспомнил Григорий за двое суток пути с фронта домой. Чтобы не быть одному, он взял с собой Прохора Зыкова. Мелехов был необыкновенно говорлив, Прохор удивился, но потом понял: это помогает отвлечься от тяжелых мыслей. Прохор вдруг увидел, что Григорий плачет, и отстал, чтобы не мешать Григорию. Остальной путь Мелехов молчал.
Григорий без устали погонял коня. Зыков взмолился: надо дать коням отдых, иначе они подохнут.
Телеграмма, сообщившая о смерти Натальи, пришла слишком поздно. Григорий попал домой только через три дня после похорон жены. Попросив домашних не голосить, он вышел из горницы постаревший и осунувшийся. Ильинична рассказала, что дети вначале плакали, а теперь только ночами плачут, не хотят свое горе показывать взрослым. Григорию тяжело, каждая вещь в доме напоминает Наталью. “Боль в сердце становилась все горячее”. За обедом отец говорил о зерне, которое припрятано у них года на два, а особенно и трудиться не стоит. Если фронт подойдет к хутору, все “товарищи” выгребут. К Григорию подошел сын и сказал, что перед смертью мать наказывала поцеловать отца и сказать, чтобы жалел их. Григорий надолго отвернулся к окну. А в ночь отец с Григорием уехали в поле.
Мелехов очень страдал. Он не только свыкся с Натальей за шесть лет, но и чувствовал себя виноватым в ее смерти. Со временем преданность Натальи и дети привязали его к семье. “Детская любовь взбудила и у Григория ответное чувство, и это чувство, как огонек, перебросилось на Наталью”.
Любя Аксинью, Григорий никогда не думал, что она может заменить его детям мать. Он был не прочь любить обеих, “каждую по-разному”, но, потеряв жену, почувствовал и к Аксинье какую-то отчужденность и злобу за то, что выдала их отношения и толкнула Наталью на смерть.
С поля Григория потянуло домой к ребятишкам. Днем пришел Хрис-тоня. Он понял, что Григорий не нуждается в его утешении, и заговорил о военных делах. Христоня рассказал о недовольстве казаков новыми порядками, подчинением белым офицерам. Дальше своего округа идти воевать не желают.
Григорий мастерил детям игрушки, забавлял их, а когда собрался в поле, сын расплакался, что отец опять их бросает. Тогда Григорий позвал сына с собой в поле. Мишатка был в восторге. Так началась дружба между Григорием и Мишаткой.
За две недели, проведенные на хуторе, Григорий издали несколько раз видел Аксинью. Она понимала, что подходить к нему не стоит. Ждала, когда Григорий сам заговорит. Перед отъездом он случайно столкнулся с ней, перекинулся несколькими фразами.
Мелехов возвращался в полк раньше намеченного срока. Навстречу попадались казаки, ехавшие группами и в одиночку в отпуск. Все они везли награбленное во время войны. Григорий был возмущен “порядками”, царящими в армии, позволяющими мародерствовать. Все чаще попадались дезертиры. Чем ближе Мелехов приближался к фронту, тем шире открывалась отвратительная картина разложения Донской армии. А между тем эта армия пока имела военный успех. В тылу же шло беспробудное пьянство, в отпуск самовольно уходило до шестидесяти процентов состава. Каратели не в силах остановить всех. На захваченной территории казаки бесчинствовали, а сами не хотели воевать и убивали офицеров.
За пределами Донского округа усиливалось сопротивление красных, да и казаки не хотели идти воевать дальше. К концу июля красные готовились к широкомасштабному наступлению по всему фронту. Белые готовили рейд мамонтовского корпуса по тылам красных с целью срыва их наступления. При шести тысячах сабель, 2,8 тысячах штыков и трех орудиях Мамонтов прорвал фронт и двинулся на Тамбов. Он должен громить тылы и коммуникации красных. С ходу Мамонтов разгромил ударные силы красных, взял Тамбов.
Мелеховская семья за год убавилась наполовину. Прав был Пантелей Прокофьевич, сказав однажды, что смерть полюбила их курень. Не успели похоронить Наталью, а через полторы недели после отъезда Григория на фронт утопилась в Дону Дарья. Вначале поп не разрешал хоронить ее на кладбище: она самоубийца, но угрозами старик заставил похоронить сноху рядом с Петром. Тут же Пантелей Прокофьевич облюбовал место я для себя. От уехавшего Григория не было ни слуху ни духу. Аксинья между тем приваживала к себе сына Григория. Зашивала дыры на рубахе, угощала сахаром, рассказывала сказки. Ильинична понимала, что таким образом подбирается Аксинья к Григорию.
К концу августа мобилизовали и Пантелея Прокофьевича. Забрали из хутора всех стариков, способных носить оружие. Пантелей Прокофьевич, уезжая, давал наказ жене, он уже не надеялся вернуться живым. А через сутки послышалась орудийная канонада и звучала четверо суток не переставая. Казаков теснили по всему фронту. Неожиданно явился старик Мелехов, самовольно ушедший с позиций.
Ночью на семейном совете было решено старикам с детишками оставаться дома, а Дуняшке на паре быков везти добро к родне, на Чир. Но на следующий день, к вечеру, прибыл отряд карателей и забрал старика.
Четырнадцать арестованных дезертиров ждали суда. Со старика содрали лычки, лишили чина и отправили опять на фронт. Но Пантелей Прокофьевич решил вернуться в родной хутор и уже так схорониться, что никто не сыщет. К вечеру он подошел к Татарскому. Хутор поразил его безлюдьем. На следующий день он спрятал в яму хлеб. Покидал на арбу муку, овцу, детей, Ильиничну и двинулся с хутора.
Красные опрокинули казаков за Дон, а сами не предпринимали попыток переправиться через реку. К удивлению казаков, красные не жгли занятых хуторов, за взятые продукты щедро расплачивались советскими деньгами. В начале октября Донская армия опять погнала красных. Но в повстанческих рядах все поголовно понимали, что успех этот временный. В ноябре это подтвердилось.
Две недели прожил Пантелей Прокофьевич у родни, а узнав, что красные ушли с Татарского, вернулся. “Война оставила после себя безобразные следы разрушения” на его подворье. Были выбиты стекла, снята дверь, многие хозяйственные постройки повреждены. Хуторяне ходили в поисках своих вещей, но многого и не находили. Получив освобождение от службы по увечью ноги, Пантелей Прокофьевич начал приводить в порядок постройки. О Григории знали стороной, что находится где-то в Воронежской губернии. На хутор привезли убитых Христоню, Аникушку и семнадцатилетнего парня. Вскоре Прохор Зыков привез Григория, маявшегося в тифу.
Через месяц Григорий выздоровел. Теперь на мир он смотрел новыми, любопытными глазами, все было интересно. Находясь постоянно дома, Григорий много времени проводил с ребятишками. Избегал лишь говорить с ними о Наталье — это была слишком болезненная тема — и о войне. Но война сама напоминала о себе. К Григорию приходили бывшие однополчане, рассказывали о разгроме конницы Мамонтова и Шкуро конницей Буденного, о неудачах по всему фронту. Были и людские потери. Фронт приближался к хутору, и атаман приказал всем взрослым казакам ехать в отступ. Панте-лею Прокофьевичу предстояло ехать беженцем, а Григорию — в армию. Перед отъездом он зашел к Аксинье и пригласил ехать с ним, Аксинья согласилась, Григорий сговорился ехать вместе с Прохором Зыковым.
На следующий вечер Григорий с Аксиньей и Прохором двинулся в путь. Аксинья счастлива, она давно мечтала уехать куда-нибудь подальше от хутора с Григорием.
Дорога тяжелая: кругом масса беженцев, вши, грязь, холод. Аксинья заболела сыпным тифом, и Григорию пришлось оставить ее у надежных людей. Он решил: “Нехай остается Аксинья... Бог мне судья, но весть ее на смерть я не могу!”
С этого времени Мелехов как бы утратил интерес к жизни, он делал все машинально, по необходимости. Григорий видел, что у всех иссякают силы, война подходит к концу: кубанцы тысячами разбегаются, бросая фронт; донцы и Добровольческая армия обескровлены и уже не могут сопротивляться напору окрыленной успехами Красной Армии. В долгие ночи Григорий думал об Аксинье, о сестре и матери, оставшихся в захваченном красными хуторе. Приехав на хутор Белая Глина, Григорий узнал, что накануне умер отец. Григорий смог его похоронить. Старик умер от тифа. И “зарыли его в чужой ставропольской земле”.
Григорий заболевал возвратным тифом, но на хуторе не остался, чтобы не попасть к красным. Прохор увозил Григория на повозке все дальше и дальше, на Кубань.
Прохор хотел оставить Мелехова в станице, но тот приказывал везти дальше, пока не помрет. В Екатеринодаре встретились с однополчанами. Отлежавшись неделю, Григорий сел на коня.
* * *
В Новороссийске шла эвакуация. Толстосумы и Добровольческая армия эвакуировались в Турцию. Григорий нигде не мог узнать, на каком транспорте будут эвакуировать донцов. Видя, что уехать невозможно, он не очень расстроился.
Крайне драматично разворачивались события на пристани: люди плакали и просились на транспорт, а когда их не брали, стрелялись, бросались в воду, истерически кричали. Григорий наблюдал за всем происходящим молча, а потом поехал на квартиру — в город вошли красные.



Новости