Петр Первый

ГЛАВА V
Гаврила Бровкин спешно ехал в Москву, везя государеву почту и поручение князю-кесарю торопить доставку в Питербурх всякого железного
изделия.
С ним ехал Андрюшка Голиков. Скакали очень быстро, не делая даже коротких ночевок. Гаврила дивился бедности деревень, отсутствию людей, скорее всего сбежавших от царских указов на Урал, Дон, Выгу. Государство огромное, а людей мало — отсюда и бедность. От Валдая места пошли более веселые, с признаками жилья и людей. По дороге они задержались лишь у Кондратия Воробьева, знаменитого валдайского кузнеца, известного даже Петру. Воробьев чинил им обода на тройке.
Бровкин и Голиков, подъезжая к Москве, увидели огромную радугу. Голиков понял, что это знамение.
Гаврила собирался поутру сходить по делам к князю-кесарю, а потом отвести Андрюшу к царевне Наталье Алексеевне.
Дома Гаврилу радушно встретила ключница: отец был в отъезде по  делам мануфактур.
Гаврила приказал перво-наперво готовить баню, а потом сытный ужин,  ибо оголодал в Питербурхе.
После бани Гаврила и Андрюшка ели всевозможные блюда, подаваемые ключницей. Она старалась получше угостить ради такого случая. Потом Агаповна показала портрет Александры Волковой, присланный в подарок отцу. Санька была изображена лежащей среди морских волн на спине дельфина в чем мать родила, только прикрывалась ручкой с жемчужными ноготками, в другой руке держала чашу, полную винограда. Над ее головой были изображены два голых младенца, трубившие в раковины. На краю чаши сидели два голубя, клюющие виноград.
Юное лицо Александры Ивановны с водянистыми глазами усмехалось приподнятыми уголками рта весьма лукаво. В письме Санька писала: “Папенька, не смущайтесь, ради бога, вешайте мою парсуну (портрет) смело в столовой палате, в Европе и не то вешают, не будьте варваром...”
Потом Гаврила сказал Голикову: “Это ведь к ней, Андрюшка, тебя пошлем в Голландию... Ну, смотри, как бы тебя там бес не попутал... Венус (Венера), чистая Венус... Вот и знатно, что из-за нее кавалеры на шпагах дерутся и есть убитые...” Сберегатель Москвы, князь-кесарь, жил у себя на просторном прадедовском дворе, на Мясницкой, близ Лубянской площади. Порядки и обычаи в доме были старинные же. Но если кто являлся к нему в старинной шубе до пят да с бородой, то вскоре уходил под хохот дворни в шубе, отрезанной до колен, из кармана которой торчала остриженная борода, “чтобы ее в гроб положить, если перед богом стыдно...”. На дворе Ромо-дановского были приняты жестокие шутки. Например, “один ученый медведь как досаждал: подходил к строптивому гостю, держа в лапах поднос с немалым стаканом перцовки, рыкал, требовал откушать, а если гость выбивался — не хотел пить, медведь бросал поднос и начинал гостя драть не на шутку”. Князь-кесарь лишь смеялся: “Медведь знает, какую скотину драть...”
Арестовав распопа Гришку, Ромодановский напал на след если не заговора, то, во всяком случае, злобного ворчания и упрямства среди московских особ, все еще сожалеющих о боярских вольностях при царевне Софье, по сей день томящейся в Новодевичьем монастыре.
На следующий день Гаврила никак не мог пробиться к князю-кесарю. Он было кинулся за каретой Ромодановского, но так и не догнал и вернулся в Кремль. Гаврила смело зашел в палату, где сидел Ромодановский. Князь сказал: “А ты — смелый, Ивана Артемича сынок! Ишь ты! Черная кость нынче сама двери отворяет!.. Чего тебе?”
Гаврила передал почту да доложил, что следовало, на словах.
С утра накрапывал дождь. Чтобы развеселить царевну, Толстая придумала игру с мячом, но у Натальи Алексеевны было слезливое настроение. Она позвала с собой Катерину и повела ее в бывшую спальню Натальи Кирилловны (царицы). Наталья с горечью поведала Катерине, что проходят безрадостно ее дни. Она не так молода, всего на пять лет моложе Петра. А годы уходят бесполезные, однообразные. Потом Наталья сказала, чтобы Катерина созналась обо всех своих амантах (любовниках). Та честно рассказала, что ее шестнадцатилетней выдали замуж за Иоганна Рабе. Но он вскоре бежал из Мариенбурга, осажденного русскими. Вторым был солдат, спасший ее от калмыков. Третьим — Менши-ков. Его она любила. Он веселый. А Петра она побаивается, “но мне кажется — я скоро перестану его бояться...”. Наталья сказала, что Катерине придется забыть о прошлом. Та ответила: “Мне многое нужно забыть, но я легко забываю...”
Наталья призналась: Катерина счастливее ее, а царевнам одна дорога — в монастырь. “Нас замуж не выдают, в жены не берут”.
В этот момент показался всадник. Он увидел царевну, подошел к окну, преклонил колена, шляпу снял и прижал к груди. Царевна вспыхнула. Она узнала Гаврилу Бровкина. Он ответил, что прибыл по поручению государя, привез с собой искусного мастера писать парсуну (портрет) Катерины. А потом мастер уедет учиться за границу.
Он попросил разрешения привести Голикова, смиренно ожидающего в телеге.
В Измайловском началась суета — подготовка к обеду. В Немецкую слободу послали за музыкантами.
С приездом Гаврилы царевна развеселилась, начала придумывать разные забавы. Приказала Толстой организовать пир с ряжеными. Та попыталась отговориться, что до святок еще далеко, но Наталья настояла.
Она заставила Гаврилу и Голикова светить, а остальные открывали сундуки, доставали старинную одежду. Потом затеяли игру в домового. Открывали потайные двери, с ужасом смотрели в темноту. В одном темном месте увидели среди паутины два горящих зеленых глаза. Меншиковы, Марфа и Анна, кинулись с визгом прочь, а Наталья, оступившись, упала на руки Гавриле, тот крепко подхватил ее. Она двинула плечом, сказала тихо: “Пусти”.
На ужин царем Валтасаром одели Гаврилу. Наталья Алексеевна оделась Семирамидой. Девиц Меншиковых оставили в прозрачных рубашках, украсили водяными кувшинками, они стали русалками. Катерину одели богиней овощей и фруктов — Астартой или Флорой. А Голикова одели эфиопским царем. От блаженства Голикову казалось, что он попал в рай. Ужинали, сидя на ковре, расстеленном на полу. Потом пошли танцевать: царевна — с Толстой, Гаврила — с Катериной. Гаврила не понял, что ему не следовало долго танцевать с Катериной. Царевна улыбалась как-то невесело. Потом она повисла на Толстой. Анисья крикнула, чтобы музыканты перестали играть. У царевны закружилась головка. Вскоре царевна ушла. Всем сразу стало неловко. Толстая сказала Гавриле, чтобы шел к царевне, на коленях молил о прощении. Выйдя из горницы, Гаврила наткнулся на царевну. Она сказала, что ему нечего делать в Москве, пусть едет назад. Но руки ее сами поднялись на плечи Гаврилы. Он обнял Наталью и крепко прижал, целуя ее в пробор.



Новости