Петр Первый

ГЛАВА III
Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Трудно было доставить помещиков из деревенской глуши. Дворяне знали, что с ханом заключен “вечный мир”, они говорили, что Голицыны “на чужом горбе хотят чести добыть...”. “Быть беде... живыми не вернуться из похода...”

Якобы были недобрые знамения: видели белых волков, подвывавших на курганах. Лошади падали от неизлечимой причины, вдруг полковой козел закричал человеческим голосом: “Быть беде”. Козла хотели забить кольями, но он убежал в степь. На Москве смеялись, что “Крымский-де хан и ждать перестал Василия Васильевича в Крыму, в Цареграде, да и во всей Европе на этот поход рукой махнули. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне...”.
Французский король, у которого просили взаймы три миллиона ливров, денег не дал, не захотел даже послов видеть.
“В конце мая Голицын выступил наконец со стотысячным войском на юг и на реке Самаре соединился с украинским гетманом Самойловичем”. Войско двигалось очень медленно, сопровождаемое многочисленными обозами. Была уже середина июля, а Крым еще только мерещился в мареве... полки роптали. Воеводы не решались сказать Голицыну, что надо уходить назад, покуда не поздно. Чем дальше, тем страшнее, за Перекопом — мертвые пески.
Потом татары зажгли степь. Голицын приказал посадить пеших на коней и перейти огонь. Ему возразили, как идти по пеплу? Ни корма, ни воды. Голицын не хотел отступать. Но утром стало понятно, что идти вперед невозможно: степь впереди лежала черная, мертвая. “Отступать к Днепру, не мешкая”. Так без славы кончился Крымский поход. Войска с большой поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, и остановились только близ Полтавы. Позже Голицыну доложили, что степь жгли казаки по приказу гетмана, полковники говорили, что гетман русским врет, с поляками носится и им врет, а хочет он Украину взять в свое вечное владение и вольности дворянские отнять. Вскоре из Москвы пришел указ — выбрать нового гетмана, а Самойловича ссадить. На вопрос Голицына, почему гетману не хотелось побить татар, Мазепа ответил: “...покуда татары сильны — вы слабы, а побьете татар, скоро и Украина станет московской вотчиной...” В тот же день поскакал в Москву Василий Тыртов с доносом на гетмана. Вскоре пришел приказ гетмана сместить, а на его место избрать популярного в войсках человека. Узнав о доносе, Самойлович клялся Голицыну что это напраслина, что Мазепа сам хочет Украину продать полякам.
На следующий день войско выкрикнуло гетманом Ивана Степановича Мазепу. “В тот же день в шатер к князю Голицыну четыре казака принесли черный от земли бочонок с золотом”, обещанный Мазепой.
На Яузе, пониже Преображенского дворца, была перестроена старая крепость: укреплена сваями, пушками, прикрытыми мешками с песком. Посредине крепости поставили столовую избу человек на пятьсот. На главной башне, над воротами, играли куранты на колоколах. Крепость потешная, но “при случае в ней можно было и отсидеться”.
С утра до ночи на скошенном лугу проходили учения двух полков — Преображенского и Семеновского. Даже Петр, теперь унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, проходя мимо Зоммера. Петр стал учиться математике и фортификации. Картен Брандт, хорошо понимавший морское дело, взялся строить суда по примеру ботика, ходившего под парусом против ветра.
Бояре часто наезжали посмотреть на “забавы” царя. Они не перебирались через Яузу, а смотрели с другого берега. И каков был их ужас, когда они видели “не на стульчике где-нибудь золоченом с пригорочка взирает на забаву царь, нет, в вязаном колпаке, в одних немецких портках и грязной рубашке, рысью по доскам везет тачку...”. Кланяются издали бояре и дворяне государю, а тот и не смотрит, только изредка крикнет, не слышно ли новостей от Голицына, “завоевал он Крым-то али все еще нет?”. Если же-бояре очень досаждали советами, Петр приказывал навести пушку и стрелять.
Крепость же нарекли “Прешбург”.
Алексашка Меншиков, как попал к Петру в опочивальню, так и остался. “Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: только кудри отлетали, — повернется, кинется и — сделано. Непонятно когда спал, — проведет ладонью по роже и как вымытый, — веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом почти с Петра, но шире в плечах, тонок в поясе. Куда Петр, туда и он. Бить ли на барабане, стрелять из мушкета, рубить саблей хворостину, — ему нипочем”. Если же возьмется смешить, Петр от смеха плачет. Вначале все думали, что быть Алексашке царским шутом, но Меншиков метил выше. Он иногда давал дельные советы, когда даже генералы не знали, что посоветовать. Если же его посылали за чем-нибудь в Москву, он все доставал как из-под земли. Зотов же сетовал: “Ох, повесят тебя когда-нибудь за твое воровство”. Меншиков же божился, даже слезы лил, что ни полушки не взял.
Алексашку произвели в денщики. Лефорт высоко отзывался о нем: “Мальчишка пойдет далеко, предан, как пес, умен, как бес”. Однажды Меншиков представил Петру Алешу Бровкина, наиловчайшего барабанщика. Петр зачислил его в первую роту барабанщиком.
Когда наступила зима, начались в слободе балы и пивные вечера с музыкой. Петра часто звали туда. Они с Алексашкой вдвоем ездили на Кукуй. “Страшная сила” тянула Петра на эти вечера. Он рад был видеть Анхен Монс, он всегда танцевал с ней. Девушка была в самой поре, она нравилась Петру до сердечной боли. Возвращаясь под утро в Преобра-женское, он жаловался Алексашке, что не любит сидеть с братцем на троне — ниже Соньки, говорил, что бояре его зарезать хотят. Алексашка успокаивал, что стрельцы Софьей тоже недовольны. Петр грозился убежать в Голландию, быть часовым мастером там лучше, чем здесь — царем. Но Алексашка напоминал про Анну Монс. Единственно, нельзя на ней жениться. Петр наивно спрашивал: почему? Меншиков говорил, что тогда надо ждать набата.
Кукуйцы лишь раз в неделю позволяли себе веселье, а все остальное время трудились как пчелы.
В Преображенском тоже с утра начиналась работа в корабельной мастерской. Царица же, тоскуя по тишине, забивалась в самые дальние покои и слушала рассказы о кремлевских порядках, заведенных царевной Софьей. Сплетничали про Софью, что в отсутствие Василия Голицына завела она себе нового таланта Сильвестра Медведева. Все недовольны поборами на Крымский поход. “Говорят: на второй поход и последнюю шкуру сдерут... Народ тысячами бежит к раскольникам, — за Уральский камень, в Поморье и в Поволжье, и на Дон”.
Царица пугается этих разговоров. Теперь она задумала женить Петра, чтобы не таскался в немецкую слободу, а остепенился. Младший брат царицы советовал ей женить Петра на Лопухиной Евдокии. “Лопухины — горласты, род многочисленный, захудалый... Как псы будут около тебя...” Вскоре Наталья Кирилловна встретилась с Евдокией и осмотрела ее. Девица ей понравилась.
В Москву из-под Полтавы вернулся двоюродный брат Василия Голицына, Борис Алексеевич Голицын, и ругал Василия Васильевича, что ему не войском командовать, а “...сидеть в беседке, записывать в тетради счастливые мысли”. Затем он поехал в Преображенское и зачастил туда. Царица поначалу думала, что он подослан Софьей, но потом поняла: он заинтересовался Петром. Да и сам Голицын однажды сказал: “Доброго ты сына родила, умнее всех окажется, дай срок... Глаз у него не спящий”. Царица понимала, что “непрочен трон под Сонькой, когда такие орлы прочь летят...”. Петр полюбил Бориса Алексеевича. А тот частенько сманивал царя веселиться на Кукуе. Алексашка, посаженный верхом на бочонок пива, пел такие песни, что “у всех кишки лопались от смеху”.
Софья, узнав про шалости Петра, послала к нему ближнего боярина Ромодановского. Тот вернулся из Преображенского задумчивый: “Шалостей и забав там много, но и дела много... В Преображенском не дремлют...” Софья испугалась, что не успели оглянуться, — “подрос волчонок”. Неожиданно в Москву вернулся Василий Васильевич Голицын. Вид у него был жалкий. Софья спросила его о здоровье и о деле государства, вверенного ему. Говоря очень витиевато, Голицын ответил, что войску уже три месяца не плачено жалованье. Иноземные офицеры не хотят брать жалованья медными деньгами, а только серебром или соболями. Войско обносилось. Ходит в лаптях, а с февраля надо выступать в поход. На вопрос Софьи, сколько денег просит, Голицын ответил, что не меньше “тысяч пятьсот серебром и золотом”.
Далее Голицын сказал, что через польских послов передано ему предложение пустить на Русь французских купцов. Они торговлю организуют, дороги построят. За сибирские меха будут платить золотом, а если руду найдут, “то станут заводить и рудное дело”. Но бояре отказались: от кукуйских еретиков не знают куда деваться, а Голицын хочет навести еще “чужих”. Вспомнили, как иноземцы скупали все у помещиков почти даром: лен, пеньку, хлеб. Тогда решили сами возить и продавать. Пригласили мастера из Голландии, построили с великими трудами корабль “Орел”, да на этом все и замерло: не нашли людей, способных к мореходству. Корабль сгнил, стоя на Волге. А вот теперь опять лезут иноземцы, по локоть хотят засунуть руку в русский карман. Бояре решили обложить налогом лапти, на эти деньги и воевать с крымским ханом. А Голицын, забыв, что ему не по чину, громил их: “Безумцы! Нищие — бросаете в грязь сокровище! Голодные — отталкиваете руку, протянувшую хлеб... Да что же, господь помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, — а есть такие, что уезда нашего не стоят, — жиреет торговля, народы богатеют, все ищут выгоды своей... Лишь мы одни дремлем непробудно... Как в чуму — розно бежит народ, — отчаянно... Леса полны разбойников... И те уходят куда глаза глядят... Скоро пустыней назовут рус-скуюземлю! Приходи швед, англичанин, турок — владей...” Но бояре стояли крепко: иноземцев пускать на Русь нельзя — “последнюю рубашку снимут...”.
Неожиданно, от удара, умер старый Монс. Как часто бывает, после смерти главы семьи дела оказались не так хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось отдать за долги мельницу и ювелирную лавку. В это горестное время им помог Лефорт. За вдовой и детьми осталась аустерия (кабак) и дом.
Наталья Кирилловна позвала к себе Петра и объявила, что собирается его женить. Он лишь спросил: на ком? А потом ответил, что ему некогда все это выслушивать: “Право, дело есть... Ну надо, — так жените... Не до тогомне...” — и убежал.



Новости