Петр Первый

ГЛАВА IV
Ивашка Бровкин привез в Преображенское столовый оброк Волкову. Тому не понравились слишком плохие продукты. Он стал бить своего холопа. За Ивашку заступился сын Алеша, бывший недалеко и узнавший отца. Волков было разошелся, выкрикнул, что “мне царь — не указка...”, за что Александр Меншиков хотел его сдать Петру. Но Волков умолял пощадить его, одарил Меншикова дорогим кольцом, тот решил промолчать, только приказал Волкову и Алешке Бровкину “дать за бесчестие деньгами ал и сукном...”
Ивашка Бровкин между тем все не верил, что перед ним пропавший сын, пока Алеша не дал ему горсть серебряных монет. Бровкин сдал под расписку продукты и скорее погнал в Москву.
В Преображенском полным ходом шла подготовка к свадьбе Петра.
Алексашка успокаивал Петра, что это чепуха, “твоя-то, говорят, распрекрасная краля”. Петр удивился, что Меншиков до сих пор не видел нареченной царя, а тот ответил: “Никак нельзя... Невеста в потемках сидит, мать от нее ни на шаг, — сглазу боятся, чтобы не испортили...” Дядья невесты во дворе с пищалями, саблями ходят.
Петр требует отвезти его на Кукуй, хотя бы на час. Алексашка возражает: нельзя, “сейчас и не думай об Монсихе...”, но Петр настаивает на своем.
Свадьбу сыграли в Преображенском. Гостей было мало. Ивана не было из-за болезни, Софьи — из-за богомолья. Все было по древнему чину. С утра невесту привезли во дворец, одели. “Часам к трем Евдокия Ларионовна была чуть жива, — как восковая, сидела на собольей подушечке”. Потом ее покрыли белым платом, голову велели держать низко и в сопровождении плясуний, бояр и слуг повели в Крестовую палату. Туда же явился Петр в сопровождении Бориса Алексеевича Голицына. Голицын откупил у Лопухиных место подле невесты и усадил туда Петра. Подали кушания, но никто к ним не притронулся. Отец благословил Евдокию. Под покрывалом невесту переплели. Теперь она сидела в бабьем уборе. Затем жениха и невесту обсыпали хмелем, запели веселые песни, но еды никто не ел, чтобы не показать себя голодными. После третьей перемены блюд сваха попросила благословить молодых к венцу. Родители благословили их, и затем все пошли в дворцовую церковь. Петра раздражала дрожащая рука Евдокии. В конце концов он вырвал у нее свечу и сжал своей рукой, чтобы унять ее дрожь. В церкви впервые Петр увидел невесту. Возвращавшихся из церкви молодых обсыпали льном и коноплей. Сели за обильные столы, но молодым есть не полагалось. Борис Голицын завернул для них в скатерть жареную курицу и предложил вести молодых в опочивальню.
Подвыпившие гости повели молодых в сенник. Но Петр так глянул на гостей, что у тех сразу пропал смех. Свадьба Петра лишь раздражила. В опочивальне он ласково обратился к Евдокии, чтобы она перестала бояться. Петр разломил жареную курицу, приготовленную для них, и они с Евдокией поели.
В конце февраля русское войско снова двинулось на Крым. Осторожный Мазепа советовал идти берегом Днепра, строя осадные города, но Голицын не хотел медлить, ему нужно было скорее добраться до Перекопа, в бою смыть бесславие.
В Москве еще ездили на санях, а здесь уже все было зелено. “Ах, и земля здесь была, черная, родящая, — золотое дно!” Казаки хвалили степь, что, если бы не татары, настроили бы они здесь хуторов, “по уши ходили бы в зерне”. В мае стодвадцатитысячное войско русских увидело татар. Ночью случилась страшная гроза, порох отсырел, но и у татар намокшие тетивы луков посылали стрелы без силы. Наконец пушкари сориентировались и отбили татар, которые скрылись в неясной мгле.
Евдокия написала письмо Петру, уехавшему на Переяславское озеро. Но не было таких слов, чтобы передать ее любовь. А потом она вывела: “Просим милости: пожалуй, государь, буди к нам, не замешкав... Женишка твоя, Дунька, челом бьет...” А свекровь сурова к Евдокии, почему муж на второй месяц ускакал “на край света”? Евдокия во всем винит немцев да Алексашку, сманивших “лапушку”.
Что ни день Петр получал письма то от жены, то от матери, звавших его назад. А ему не то что отвечать, читать их некогда.
На озере строились корабли; один был спущен на воду, а два уже почти готовы. Ждали ветра, чтобы поплавать, но третью неделю ветра не было. Здесь на берегу кипела работа: шили паруса, с полсотни потешных обучали морскому делу. Петру не терпелось, он торопил всех, люди падали от усталости. Для флота придумали новый флаг — триколор с полосами: белой, синей, красной. Если письмами особенно одолевали, то Петр отвечал, что рад бы быть в Москве, да дел много — флот строит.
Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, сняв шапки. Все знали, что его сын Алеша — правая рука царя. На деньги, данные сыном, Бровкин купил телку, овец, поросят, справил новую сбрую и ворота, снял у мужиков восемь десятин земли, обещая пятый сноп с урожая. Он стал на ноги. Говорил, что к осени съездит к сыну за деньгами — мельницу поставит. Его уже Ивашкой не зовут, все больше Бровкиным. От барщины освободили. Младшие дети подросли. Стали учиться. За Саньку уже сватались, но отец не хотел выдавать ее за мужика-лапотника.
Из Крымского похода вернулся Цыган, сосед Бровкина, рассказал, как тяжело воевали, тысяч двадцать своих положили под Перекопом. Потом он пропал. Никто Цыгана больше не видел.
Стрельцы собрались в кабаке, заговорили о слухах, что их хотят из Москвы убрать, разослать по городам. Но они отказываются. Скорее подпалят Преображенское да перережут ножами тамошних правителей.
После бесславного Крымского похода появилось много бродяг; из-за поборов разорялись купцы и дворяне. “Озлобленно, праздно, голодно шумел огромный город”.
Тыртова отправили кричать, что голод на Москве из-за царицы и ее родственников, они ворожат, чтобы хлеб пропал. Но Тыртова и без этого крика чуть не растерзала голодная толпа. Он едва ускакал на своем коне. Раз не получилось с Тыртовым, решили кого половчее послать поднять стрельцов идти в Преображенское просить хлеба. А там их встретят картечью потеш-ые, и самое время начать смуту из-за того, что “немцы-то русских бьют”.
На берег Переяславского озера приехал Лев Кириллович (дядя Петра). )н увидел четыре корабля, отражающихся в воде озера. Петр спал в лодке, йорившись от “морской баталии”.
Над Кремлем нависла грозовая туча. Бояре открыто говорили, что Пет-надо сослать в монастырь. Проснувшемуся Петру дядя рассказал о мос-эвской смуте. Петр обещал вскорости быть на Москве. По беспокойству цяди он понял, что дела плохи. Лев Кириллович рассказал: стрельцы уже сидят вокруг Преображенского, готовы поджечь и перерезать всех (Овсей ?жов передал). Шакловитый сеет смуту, подбивает голодный народ идти омить Преображенское, а Софье смута нужна. Дядя уговаривает Петра показать норов. Всем уже Васька Голицын надоел. “Сонька поперек горла откнулась...” От этих разговоров с Петром случился припадок, потом он тлежался на траве и уехал с дядей в Москву. Игры закончились.
Появившегося в Успенском соборе Петра бояре разглядывали с неудовольствием: “Глаз злой, гордый... И — видно всем — ив мыслях нет благочестия”.
Митрополит отдал икону Ивану, чтобы он нес ее на крестном ходе. Но тот был не в силах нести ее. Тогда икона перешла к Софье. Но Петр громко сказал, что понесет он, не женское это дело. Иван шел следом и уговаривал брата помириться с Софьей.
В опочивальне Голицына сидят Шакловитый и Сильвестр Медведев. Хозяин лежит на лавке под медвежьей шкурой. Его бьет лихорадка. Медведев настаивает, что надо подослать Петру “мстителя” (убийцу), но Голицын против.
После ухода посетителей Голицын задумался над происходящим. Потом он встал и пошел к колдуну Ваське Силину, которого два дня назад сам же наказал посадить на цепь в подземелье. Васька предсказал ему смерть Ивана, царствование его (Голицына) и Софьи. Голицын молча ушел.
Стрелецкие пятидесятники, Кузьма Чермный, Никита Гладкий и Обро-сим Петров, продолжали мутить стрельцов, но те, “как сырые дрова, шипели, не загорались — не занималось зарево бунта”. Стрельцы боятся, что, подняв бунт, потеряют последнее. Потом разнесся слух, что сам Лев Кириллович проламывает головы стрельцам, мстит за убитых братьев во время бунта, случившегося семь лет назад; потом пошел слух, что “верхоконные озорники”, убивающие стрельцов, не кто иные, как Степка Одоевский, Мишка Тыр-тов, Петр Андреевич Толстой и подьячий Матвейка Шошин, одетый в боярский костюм (якобы Лев Кириллович). В Москве тревожно. Народ попытался пойти громить Преображенское, но дорогу преградили вооруженные солдаты. Всем надоела смута, “скорее бы кто-нибудь кого-нибудь сожрал: Софья ли Петра, Петр ли Софью... Лишь бы что-нибудь утвердилось...”. 
Через рогатки пробирался по городу Василий Волков, отвечая, что едет стольник царя с его указом. Это была отговорка. Ездил же Волков по приказу Бориса Алексеевича Голицына, который сейчас дневал и ночевал в Преображенском, узнать, что творится в городе.
Вернувшийся с озера Петр переменился. От прежних забав не осталось и следа. Потешным войскам прибавили кормовых, без десяти вооруженных стольников Петр никуда не выходил. Уезжающему в Москву Волкову Петр приказал, что если Софья будет спрашивать про царя, пусть тот молчит: “на дыбу поднимут — молчи...”
Внезапно Волкова остановили стрельцы, и как он их ни увещевал, сбили с коня и поволокли в Кремль. Там его начали допрашивать Шаклови-тый и Софья, но Волков на все вопросы отвечал молчанием, как было приказано. Разгневанная Софья приказала казнить Волкова, но охотника не нашлось рубить цареву стольнику голову.
Один из стрельцов помог Волкову бежать.
У костра беседовали стрельцы, что плохо им будет, когда Петр одолеет сестрицу. К ним подскочил Овсей Ржов, сказал, чтобы по набату собирались с оружием. Но стрельцы знали: теперь по набату никого не соберешь. Они решили идти в Преображенское, предупредить Петра о готовящемся на него покушении.
Воевать с тридцатью тысячами стрельцов двумя полками, Преображенским и Семеновским, нечего было и думать. Голицын советовал Петру подождать до весны, когда бояре окончательно перессорятся. Стрельцам не будет заплачено жалованье, тогда бояре сами побегут к Петру. Если же Софья по набату все же поднимет стрельцов, можно будет отсидеться в Троице-Сергиеве, под защитой надежных стен, там хоть год можно сидеть, хоть более.
Начинался август. В Москве было зловеще, в Преображенском — все в страхе, настороже...
Алексашка советовал Петру просить войско у римского цезаря. “Эх и двинули бы по Москве, по стрельцам, ей-ей...” Но Петр и слушать не хотел. Петр думал о Софье, как она пыталась его убить: гранаты на дорогу подбрасывала, с ножом подсылала, а вчера обнаружился на кухне бочонок с отравленным квасом. Теперь, прежде чем дать питье Петру, Меншиков пил первым.
Среди ночи их поднял Алеша Бровкин, втащили двух стрельцов, прибежавших из Москвы. Они завопили, что в Преображенское идет несметная рать убить Петра. Тот кинулся по переходам дворца, выскочил во двор и, как был в одной рубашке, кинулся на лошади в рощу. Алексашка оделся, приказал Алеше догонять их с царевой одеждой, а сам быстро догнал Петра. Они поскакали в Троицу.
А случилось то: Софья не смогла собрать стрельцов. Набат так и не прозвучал. А царский двор перебрался в Троицу, за ними ушел и полк стрельцов Лаврентия Сухарева. Вероятно, Борис Голицын сумел их сманить. Потом каждую ночь скрипели ворота: в Троицу потянулись и бояре. С частью стрельцов ушел и Цыклер, особо доверенный Софьи. Уж он-то расскажет про планы царевны. Из Троицы пришел приказ всем стрельцам явиться к царю, а кто не явится, того казнят. И потекли толпы в Гроицу. Софья осталась одна. Она не выдержала и 29 августа одна с девкой Веркой поехала в Троицу.
День и ночь на Ярославской дороге стояла пыль, в Троицу прибывали все новые и новые стрельцы, бояре, дворяне. Они понимали, что меняется власть, а к лучшему ли? Никто точно не знал. Петр во всем слушался матери и патриарха. А вечерами беседовал с Лефортом, который учил царя “не рваться в драку, — драка всем сейчас надоела, — а под благодатный звон лавры...” обещать московскому люду мир и благополучие. Софья “сама упа-цет, как подгнивший столб”. Лефорт советовал Петру быть тихим и смир-ам, пусть кричит Борис Голицын.
Наталья Кирилловна не могла нарадоваться почестям, которые ей оказывали бояре, она за пятнадцать лет уже отвыкла от такого.
29 августа к лавре прискакал стрелец с сообщением, что Софья в десяти верстах от Троицы, в Воздвиженском.
Вскоре к царевне приехал посланец царя, с запретом Софье ехать в вру. Пусть ждет посла Ивана Борисовича Троекурова.
Троекуров отговаривал Софью ездить в Троицу, но правительница натаивала. Троекуров прочитал указ Петра, в котором было велено Софье ехать в Москву и ждать там решения своей участи. Софья забилась в злобном припадке.
После того как царевну не пустили в лавру, Борис Голицын писал Василию Васильевичу, чтобы брат явился в лавру, ибо скоро будет поздно каяться. Василий Васильевич, видя тщетные попытки Софьи удержать власть, не мог ни помочь ей, ни покинуть ее. Он знал, что полки не подчинятся ему. Он тайно писал Борису Голицыну, уговаривая примирить Петра с Софьей. Сына Алексея и жену отправил в подмосковное имение Медведково.
Приехав в Кремль, Софья собрала народ и стала пугать, что вскоре двинутся полки на Москву. Народ клялся, что защитит Софью и Ивана.
Потом в Кремль пришли тысяч десять народу, требовали, чтобы выдали предателей: Шакловитого, Микитку Гладкого, Кузьму Чермного и попа Силь-верстку Медведева. Стража разбежалась, а Софья не хотела выдавать своих сторонников. Но их взяли силой, разломав дверь на Красном крыльце.
Сам же Голицын медлил с бегством. Потом собрался в одночасье и поехал в неизвестность. “Что будет завтра? Изгнание, монастырь, пытка?” Он уехал к себе в имение, боясь, что и его опишут и отнимут, разорят. Сын сказал, что уже приезжали из Троицы, требовали срочно поехать к царю. Отдохнув, Василий Голицын с сыном поехал к Петру.
В Троице расправлялись с заклятыми врагами. На все обвинения в покушениях на Петра Шакловитый отвечал, что на него возводят напраслину. На допросах Огрызкова, Шестакова, Евдокимова и Чечетки пожелал присутствовать Петр; вначале он пугался пыток, но потом привык и не прятался.
Вскоре патриарх поздравил Петра с окончанием смуты. А в темнице тем временем забили до смерти Шакловитого.
В курной избе, под стенами Троицы, отец и сын Голицыны дожидались, когда Петр соизволит их принять. Поздно вечером за Голицыными пришел урядник. Но к царю не допустили, а на крыльце зачитали царский указ: за все вины, совершенные Василием Васильевичем, лишается он чести и боярства и ссылается с семьей в вечную ссылку в Каргополь. А поместья его переходят великим государям — Петру и Ивану.
Смута закончилась, как и семь лет назад, в лавре пересидели Москву. Софью без особого шума ночью перевезли в Новодевичий монастырь. Ее пособникам отрубили головы, остальных воров били кнутом.
Всех же верных Петру бояр и военных чинов одарили деньгами, землями, вплоть до рядовых стрельцов.
Все, особенно иноземцы, возлагали на Петра большие надежды. “Если не новый царь поднимет жизнь, так кто же?” Но Петр не торопился в Москву, а появился там только в октябре.



Новости