Петр Первый

ГЛАВА VII
Прошло два года. Кто горланил — прикусил язык, кто смеялся — приумолк. Боярство и дворянство, духовенство и стрельцы страшились перемен, ненавидели быстроту и жестокость всего нововводимого. “Стал не мир, а кабак, все ломают, все тревожат... Безродный купчишко за власть хватается... Не живут — торопятся. Царь отдал государство править похотникам-мздоимцам, не имущим страха божия... В бездну катимся...”
Но те безродные, кто хотел перемен, говорили, что не ошиблись в царе. Неудача под Азовом совершенно переменила царя: стал упрям, зол, деловит.
Едва появившись в Москве, уехал в Воронеж, куда стали сгонять рабочих со всей России. В лесах под Воронежем, на Дону стали строить верфи. А потом заложили два корабля, двадцать три галеры и четыре брандера. Работа была тяжелая, люди сопротивлялись, рубили себе пальцы, чтобы не идти под Воронеж, грабили и убивали обозников. “Упиралась вся Россия — воистину пришли антихристовы времена: мало было прежней тяготы, кабалы и барщины, теперь волокли на новую непонятную работу... Трудно начинался новый век. И все же к весне флот был построен. Из Голландии выписаны инженеры и командиры полков”, под Азов отправлены большие запасы продуктов. В мае Петр отправился под Азов. Турки, обложенные с моря и суши, оборонялись отчаянно, отбили все штурмы. Когда вышел хлеб и весь порох, сдались на милость. Три тысячи янычар с беем Гасаном Арас-лановым покинули разрушенный Азов. “В первую голову это была победа над своими: Кукуй одолел Москву”.
В честь этой победы у въезда на Каменный мост воздвигли Триумфальную арку. Вернувшись в Москву, Петр объявил боярам, что следует обустроить взятый Азов, отстроить новую крепость Таганрог, населить их войсками, чтобы обеспечить спокойствие на юге. Еще он сказал, что будет строить караван в сорок судов: сподручнее воевать морем, чем сушей. Делать корабли патриарху и монастырям: с восьми тысяч дворов — корабль. Боярам и всем чинам служилым: с десяти тысяч крестьянских дворов — корабль. Гостям и гостиной сотне, слободам сделать двенадцать больших кораблей. Для этого составить “кумпанства” — тридцать пять к декабрю, иначе будут отписывать вотчины. “Каждому кумпанству, кроме русских плотников и пильщиков, держать на свой счет иноземных мастеров, переводчиков, кузнецов добрых, одного резчика, и одного столяра, и одного живописца, и лекаря с аптекой”.
Далее Петр велел приготовить еще одну подать на строительство канала Волга-Дон, рыть этот канал не мешкая.
Дальше вышел указ пятидесяти лучшим боярам и дворянам московским собираться за границу учиться математике, фортификации, кораблестроению и другим наукам.
Взятие Азова было очень легкомысленным и опасным делом: теперь большой войны с Турцией не миновать. Петр отлично это понимал. Требовались союзники и деньги, а их могла дать только Европа, поэтому туда были посланы люди. Петр решил этот вопрос с азиатской хитростью: послал пышное посольство, при котором поехал сам под видом урядника Преображенского полка, Петра Михайлова. Европа удивилась. “Еще брат Петра почитался вроде Бога... А этот — саженного роста, изуродованный судорогою красавец плюет на царское величие ради любопытства к торговле и наукам...”
Великими же послами поехали Лефорт и сибирский наместник Федор Алексеевич Головин. Среди волонтеров ехали Алексашка и Петр.
Но отъезд неожиданно задержался из-за бунта казаков, подговариваемых полковником Цыклером. Бунт решили поднять, как только царь отъедет за границу. О бунте донес стрелецкий пятидесятник Елизарьев, загнавший в пути от Таганрога не одну лошадь. На розыске открылось, что Цык-лер был в связи с московскими дворянами, Соковниным и Пушкиным, а
акже и Софьей. Петр после допроса приказал четвертовать Цыклера, вы
опали гроб Милославского и плевали в него.
Оставив Москву на Льва Кирилловича, Стрешнева, Апраксина, Троеку-ва, Бориса Голицына и дьяка Виниуса, а воровской и разбойный приказы — Ромодановскому, Петр отбыл за границу. Он писал Виниусу симпати-кими чернилами, так как “много было любопытных”.
Через Ригу и Кенигсберг посольство прибыло в Европу. Петр был уве-ен, что Фридрих, теснимый шведами и поляками, запросит военного союза: русскими. Между тем прибыли в Пилау.
Выйдя на берег, Петр написал Фридриху письмо с просьбой о встрече, скоре приехал за ним в золоченой карете посол от Фридриха. Поехали в Сенигсберг.
Посольство дивилось, что в городе нет оград и частоколов, всюду богатые вещи — неужто нет воров?
Меншиков пригрозил своим: кто хоть на малое польстится, повесит лично. Фридрих встретил Петра любезно, называл “юным братом”. Так и случилось, как ожидал Петр, Фридрих заговорил о шведах — главных врагах. Они берут дань с каждого корабля на Балтийском море, хозяйничают там безраздельно. Их поддерживает Франция, во главе с Людовиком XIV. Петр ответил, что хочет поучиться артиллерийской стрельбе. Фридрих предоставил “весь парк”. Петр сказал, что России еще рано ввязываться “в европейскую кашу”, с турками надо разобраться.
Фридрих говорил, что Черное море России ничего не даст, в то время как Балтийское раскроет неисчислимые богатства.
Всю неделю, ожидая прибытия посольства, Петр провел за городом, стреляя из пушек по мишеням, и получил аттестат, что овладел теорией и практикой “в совершенстве”.
Русское посольство въехало небывало пышно. Заключило с Фридрихом не военный, а дружественный союз. Затем все отбыли через Берлин, Бранденбург, Гольберштадт на железные заводы в Ильзенбург. Посольство поражалось на сады, которые никто не обтрясал; тучный скрт; чистенькие и маленькие городки; приветливых и веселых жителей. Петр поинтересовался у Алексашки: будет ли когда в России такая жизнь? Тот не ведал. Петр ненавидел Москву — это хлев, так бы и сжег ее. Он пообещал, что после возвращения вышибет дух из Москвы.
Не успели сесть в трактире за стол, как приехал посол, приглашая к курфюрстине Софье с дочерью. Петр попытался отговориться спешкой, но куда там. Пришлось ехать. Это были образованнейшие женщины Германии. Дочь основала в Берлине Академию наук.
Фридрих сообщил им о московском царе, и они решили удовлетворить свое любопытство.
Петр вначале смутился, но потом разговорился, что льет кровь не из-за жестокости, а по необходимости. Больше же всего любит строить корабли, знает четырнадцать ремесел, но еще плохо, поэтому поехал учиться в Европу.
Курфюрстины были в восторге от царя варваров, несмотря на его невоспитанность и неумение вести себя за столом.
Потом началось настоящее веселье, прибыли русские послы'и музыканты, придворные дамы и кавалеры курфюрстин.
В Коппенбурге разделились: великие послы поехали в Амстердам, а Петр — по каналам поплыл по желанной Голландии. “Сном наяву казалась эта страна, дивным трудом отвоеванная у моря”. Здесь все было чисто и ухожено, любой клочок земли. Петр удивлялся: “Сидим на великих просторах и — нищие...” Здесь же парадиз (рай). Миновав Амстердам, Петр с Алек-сашкой и попом Биткой, да Алешей Бровкиным поплыл в деревню Саардам.
Он с детства слышал, что здесь строят легкие, прочные, быстроходные корабли. Вокруг было более пятидесяти верфей и заводов, поставляющих все необходимое для строительства. Здесь Петр встретился с давним знакомцем — Гарритом Кистом, кузнецом. Кузнец опешил, а потом обрадовался, когда узнал, что Петр приехал на всю зиму плотничать на верфи.
Петр попросился к Кисту на постой. Кузнец ответил, что его дом слишком беден и мал, но Петру это понравилось: жалованье на верфи, вероятно, дадут маленькое. В самый раз по жилью. Он заметил: ему не до шуток — в два года надо создать русский флот, из дураков сделаться умными.
Петру очень понравилось жилище кузнеца, он занял комнату в два окна и небольшой темный чулан с постелью для себя и Алексашки, а чердак для Алеши Бровкина и попа Битки.
В тот же вечер Петр лично купил хороший инструмент у вдовы Якова Ома и отвез его на тачке к себе.
Встретив по дороге плотника Ренсена, зиму работавшего в Воронеже, Петр предупредил: не болтай лишнего, “я здесь — Петр Михайлов”.
10
Петр переписывался с оставленными в Москве боярами, сообщая последние европейские новости и узнавая российские. Волков, по велению Петра, вел дневник, описывая порядки в Амстердаме и “медицинские” чудеса.
Царю лишь неделю удалось сохранять инкогнито, потом его узнали бывавшие в Москве купцы и мастера. На Петра приезжали смотреть, как на диковину.
Он ходил “быстро, размахивая руками... Высокого роста, статный, крепкого телосложения, подвижной и ловкий. Лицо у него круглое, со строгим выражением... волосы короткие, кудрявые и темноватые”. Одевался просто: кафтан, красная рубаха и войлочная шляпа.
В Амстердаме стало известно, что цезарские полки разбили турок.
В январе Петр переехал в Англию и поселился в трех верстах от Лондона, на верфи Дептфорда, где он увидел “корабельное по всем правилам науки искусство, или геометрическую пропорцию судов”. Два месяца учился там математике и черчению корабельных планов. Для основания навигаторской школы в Москве нанял профессора математики Андрея Фер-гансона и шлюзного мастера Джона Перри — для устройства канала Волга-Дон. Моряков же нанять не смог: ломались, запрашивали больших денег. Но нанял голландского искусного капитана, Корнелия Крейса, за девять тысяч гульденов, т. е. за 3,6 ефимков, дом в Москве и прокорм. Через Архангельск в Новгород прибывали иноземцы, отправляясь оттуда в Москву. В Москве сделалась теснота. Говорили: “Да уж не зашел ли у царя ум за разум?” Стали ходить слухи, что Петр утонул, а Лефорт выдает за царя похожего на него. Говорунов хватали, но не могли добиться, откуда идет слух.
В Москве начиналась новая смута. Софья звала стрельцов учинить переворот.
Петр еще не мог разобраться в европейской политике. К этому прибавились вести о стрелецком бунте и о разведанных на Урале запасах железной руды.
На Троицу Бровкин примчался в Москву, кинулся в Собор к Ромоданов-скому сообщить: стрельцы четырьмя полками идут на Москву. Они в двух днях пути от Иерусалима (Новый Иерусалим в Ближнем Подмосковье).
Четыре полка — Гундертмарка, Чубарова, Колзакова и Чермного — стояли под стенами Нового Иерусалима из-за корма, потом намеревались перебраться через Истру на московскую дорогу. Стрельцы торопились посадить Софью царицей, та обещала деньги и вольности.
Неожиданно появился Гордон, он привел четырехтысячное войско, но братскую кровь проливать не хотел. Стрельцы сказали, что идут домой — откормиться. Гордон ответил: ночью только дураки переправляются через реки, лишь телеги потопите. На утро предлагал переговоры. Стрельцы согласились. Утром же увидели на противоположном берегу Преображенс-кий полк с двенадцатью медными пушками. Их фитили дымили. К стрельцам переправился Гордон, предложил выдать зачинщиков, но стрельцы отказались. Преображенцы стали стрелять из всех пушек. Стрельцов разгромили, но никто из них не выдал Софью, звавшую их на выручку.
В Вене посольство дивилось европейскому политесу. Ничего не добившись, хотели ехать в Венецию, когда пришло известие о бунте стрельцов. Петру жаль было прерывать полезную европейскую поездку, но необходимо было возвращаться в Россию.
В Москве объявлено: Петр возвращается. Бояре всполошились: кончалась спокойная жизнь. За все придется держать ответ перед царем.
Евдокия с царевичем и любимой сестрой Петра, Натальей, вернулась из Троицы. 4 сентября Петр в окружении Лефорта, Головина, Меншикова появился у Ромодановского, тот задрожал от радости.
От Ромодановского царь поехал в Кремль. Евдокия ждала Петра, но он повидался только с сестрой и сыном и уехал в Преображенское. Евдокия была в отчаянии.
На следующее утро потянулись кареты и колымаги бояр в Преображенское. Там их встречали ласково, а потом брили бороды.
Обедал Петр у Лефорта. Царь жаловался другу: “Жало не вырвано!.. Знают, все знают, — молчат, затаились... Не простой был бунт, не к стрельчихам шли... Здесь страшные дела готовились... Гниющие члены железом надо отсечь... А бояр, бородачей, всех связать кровавой порукой...” Потом решил сам заняться дознанием, всех стрельцов приказал свозить в Преображенское.
На обеде показалась красавица Александра Волкова. Петр, обвинив Ше-ина в воровстве, хотел его убить, Меншиков остановил царя, и тот ушел к Анне Монс.
В конце сентября начался розыск по бунту стрельцов. Овсей Ржов, не выдержав пыток, сказал о письме Софьи. Другие подтвердили: шли сажать Софью на престол. Но признававшихся было мало.
После дознания была учинена казнь стрельцов, им отсекали головы, а также вешали. 27 октября казнили триста человек. Бояре и дьяки стали палачами. Казнь была публичная. Согнано было много народу.
“Всю зиму были пытки и казни. В ответ вспыхивали мятежи в Архангельске, в Астрахани, на Дону и в Азове. Наполнялись застенки, и новые тысячи трупов раскачивала вьюга на московских стенах. Ужасом была охвачена вся страна. Старое забилось по темным углам. Кончалась Византийская Русь. В мартовском ветре чудились за балтийскими побережьями призраки торговых кораблей”.



Новости