Петр Первый

КНИГА ВТОРАЯ
ГЛАВА I
Москва скудела, после стрелецких казней шел разор. Уж не шумели городские улицы. Осенью законную царицу Евдокию на простых санях отвезли в суздальский монастырь “навечно — слезы лить...”.
В Прощеное воскресенье было приказано вывозить повешенных еще с осени стрельцов и хоронить за городом. Доставляющих в Москву продукты заставляли на этих же подводах вывозить стрельцов. В Москве шел ропот. Дон тоже был недоволен: царь их попирает, старую веру ломает.
Роман Борисович Буйносов, родовитый боярин, с утра был не в духе. Ему не нравились нововведения царя: немецкая одежда, парик и бритый подбородок. Но никуда не деться. Старые времена кончились. По дому “шла кофейная вонь”: царь приказал по утрам пить кофей. Буйносов чуть не плакал от новых поборов: -“Дворни пятьдесят душ взяли в солдаты... Пятьсот рублев взяли на воронежский флот... В воронежской вотчине хлеб за роши взяли в казну, — все амбары вычистили”. Буйносов верил, что на-тупает конец света.
Вошел старший приказчик Семка и доложил: Федьку и Коську со вче-^ашнего бьют, а те не могут заплатить долги — шестьдесят и тридцать семь рублей. Буйносов сказал, что ему не рабы, а деньги нужны. “Тогда поставь-е полотняный завод, как у Бровкина”, — посоветовал Семка. Но у Буйно-ова все было по старинке: четыре мужика валяли баранью шерсть, в дру-ой горнице девки рукодельничали, дальше — дубили кожу.
Выйдя во двор, Буйносов увидел Федьку и Коську, избиваемых палками, но не остановил истязания, а посоветовал продолжать. Федька просил взять в счет долга скотину, но Семка сказал, что скотина худая. Можно взять его девку в полдолга, а остальное пусть Федька отработает. Обойдя хозяйство, Буйносов пошел пить кофей.
Его семья — жена и три княжны — сидели за столом. Жена в русском летнике, а дочери — в иноземной одежде.
Прежде женщин за стол не сажали, они сидели за работой в своих горницах. Потом приехал царь с пьяной компанией, велел посадить женщин за стол, научить танцам и политесу (светскому обхождению). А девки дивно быстро ко всему привыкли.
Вскоре приехала княгиня Волкова.
Она рассказала о последних модах, стала читать письмо мужа, находящегося при государе в Воронеже. Василий сообщал: скоро будут спускать флот, после этого, кажется, его пошлют в Гаагу и Париж. Дальше сообщалось о Петре: он работает на верфи как простой. Всех торопит. Спрятав письмо, Санька сказала, что попросится у царя в Париж. В Москве ей скучно. Проводив боярыню Волкову, Буйносов собрался на службу в приказ Большого дворца. Ныне вышло распоряжение всем служить.
Дел в приказе Большого дворца было много и все путаные: о царской казне, золотой и серебряной посуде, собирали таможенные и казацкие деньги, стрелецкие деньги, ямскую подать и оброк с дворцовых сел и городов. Бояре сидели и рядили о делах, ничего не понимая в службе. Войдя в палату, Буйносов увидел бояр Ендогурова и Свиньина, читающих царский указ, дабы не докучали царю безделицами и доносами друг на друга, он занят строительством флота, ему некогда читать безделицы. Потом они заругались, кто родовитее, пока их не разняли. Бояре заговорили о войне и барышах. Вошел Алеша Бровкин и сообщил: умирает Франц Лефорт.
Неделю назад Лефорт пировал у себя с датским и бранденбургским послами. Разгорячившись в душном зале, открыл окна, танцевал у польского посла. Наутро занемог, а потом впал в беспамятство от высокой температуры.
В Лефортов дворец съезжалась вся Москва. Очнувшийся Лефорт приказал привести музыкантов, те робели. Вскоре хозяин опять впал в беспамятство.
“Умер Лефорт. От радости в Москве не знали, что и делать. Конец теперь иноземной власти — Кукуй-слободе”. Все были уверены, что он опаивает царя приворотным зельем. Но семь дней бояре ездили к гробу Лефорта. На восьмой день из Воронежа прискакал Петр. Тут же была Санька Волкова. Стоя у гроба, она выла по-бабьи. Петр произнес: “Другого такого друга не будет”. Боярам Петр надменно сказал: “Вижу, как рады смерти Лефорта”.
Осенью в немецкой слободе стали строить большой каменный дом в восемь окон для Анны Ивановны Монс, ее матери и младшего брата Вилли-ма. Сюда часто открыто ездил царь и оставался ночевать. На Москве этот дом назывался Царицын дворец. Анна Монс завела важный обычай: мажордома и слуг в ливреях, на конюшне — два шестерика дорогих коней и кареты на все случаи жизни.
Теперь к Монсам так просто не заходили, а только почтенные люди и по приглашениям.
Анна расцвела, у нее были драгоценности и деревеньки, ни в чем ей не было отказа. “А дальше дело задерживалось”.
Петр все больше жил в Воронеже, и Анна боялась, что может потерять любовника, а “кругом — только и ждут, когда Монсиха споткнется”.
Анна старалась приворожить Петра, казалось, “полюби сейчас Анну простой человека (с достатком), — ах, променяла бы все на безмятежную жизнь. Чистенький домик — пусть без мажордома — солнце лежит на восковом полу, приятно пахнут жасмины на подоконниках, пахнет из кухни жареным кофе... и почтенные люди... с уважением кланяются Анне Ивановне, сидящей у окна за рукоделием...”.
Анна боялась Петра; временами ей казалось: он антихрист, как говорят о нем. Матери она признавалась, что не любит Петра.
Лефорта похоронили с великой пышностью. В Москве в тот день говорили: “Чертушку похоронили, а другой остался, — видно, еще мало людей перевел”.
Петр собрал купцов в Кремле, стал учить, что торговать нужно совместно, создавать кумпанства (компании). Предлагал построить Биржу, не хуже, чем в Амстердаме. Жаловался: иностранные купцы рвут подряды из рук на лес, руды, промыслы, а свои молчат.
Бровкин смело ответил, что русских били много, “да били без толку, вот [ уроды получились”.
Царь пожаловал братьям Бажениным беспошлинную торговлю за строи-гелъство лесопильни и постройку кораблей. После создания торгового флота купцам даны разные привилегии на торговлю. Тут же Петр представил Деми-ова, кузнеца из Тулы, делающего ружья и пистоли не хуже английских.
Андрей Голиков (палехский иконописец) просился по рекомендации старца Авраамия на богатый двор. Его впустили. На вопрос, куда идет, Андрюшка этветил: к старцу Нектарию, а здесь должны дорогу указать. “В мире жить не “огу, — телу голодно, душе страшно... Ищу пустыни, райского жития...”
Среди молящихся увидел Андрюшка кривоплечего старца, который рассказал, как на Вол-озере старец Нектарий укрощал его плоть: кормил толченой корой и кореньями и бил чем ни попадя по два раза на дню. “Ныне немощен телом, но духом светел...”
Здесь были все родственники и крепостные Василия Ревякина. Сам купец заговорил после старца, сказал о пришествии Антихриста, о пагубности создания Бурмистровой палаты (не нужны купцам начальники, если бог умом не обидел), хаял почту, без которой веками жили и теперь обойдемся. Потом позвал всех ужинать.
За ужином Андрей просил старца указать путь к Нектарию. Тот позвал: Андрюшка, “приходи в моленну, я тебя попытаю”. Андрюшке сделалось тоскливо.
Весна взялась дружно, вышла из берегов река Воронеж, затопила верфи, на которых день и ночь кипела работа. Заканчивали отделку сорокапушеч-ного корабля “Крепость”.
Главные работы закончены. Флот спущен. Оставался корабль “Крепость”, отделываемый с особой тщательностью. На нем должны поднять адмиральский флаг.
На верфи сутками шла работа, в последний момент появилась течь в кормовой части. Мастер Федосей Скляев и раньше предупреждал о слабом креплении, а как только загрузили трюм, это и дало течь.
В соседнем помещении заседали Головин, Нарышкин, Апраксин и Мен-шиков. После смерти Лефорта Петр сразу пожаловал последнего генерал-майором и губернатором псковским. И будто бы сказал, вернувшись с похорон: “Были у меня две руки, осталась одна, хоть и вороватая, да верная”.
Министры слушали думного дьяка Возницына, рассказывающего о перемирии с турками. В Европе заваривалась каша из-за испанского престола, на который хотели посадить своих наследников французский и австрийский короли. Турки нужны были австрийцам как союзники, чтобы воевать с французами. Всех мутит Англия. Если французы объединятся с испанцами, Англии с ними не справиться. Если же Франция останется одна, Англия легко справится с ее флотом и станет полновластной хозяйкой на морях. Турки же рады свое вернуть, что отняли у них австрийцы. Поэтому они не хотят воевать ни с русскими, ни с поляками.
На воронежских верфях спешили закончить разные мелочи и недоделки, чтобы по высокой воде дошли корабли до Дона.
В кузнице Петр лично присутствовал при наварке лап на большой якорь для “Крепости”. Женов ругнул царя за неловкость, но тот не ответил. Был доволен, что все хорошо получилось.
После еды царь пошел к министрам. Великому послу сказал зло: последний раз ездили Европе кланяться. Министры советовали Петру воевать турок, пока они слабы. Царь ответил: “Не Черное море — забота... На Балтийском море нужны свои корабли”. С турками надо замириться.
По Дону плыли восемнадцать двухпалубных кораблей, двадцать галеонов и двадцать бригантин, яхт, галер. По флоту был указ — никому не отставать от адмиральского корабля, иначе штраф: за три часа — четверть годового жалованья, за шесть — две трети, за двенадцать — годовое жалованье.
Во главе флота шел “Апостол Петр” (где в звании командора состоял царь). Близ Дивногорского монастыря к флоту присоединились шесть кораблей, построенных Борисом Голицыным. 24 мая в Мареве увидели стены Азова. Дон обмелел и не годился для прохода сорокапушечных кораблей. Начали на стругах перевозить порох и солонину в Азов и Таганрог.
Неожиданно налетел шторм и наделал много бед: убило двух матросов, порвало снасти, затопило несколько мелких судов. Зато с моря нагнало ветром воду и суда смогли пройти через жерло реки. Наиболее крупные корабли: “Апостол Петр”, “Воронеж”, “Азов”, “Гут Драгере” и “Вейн Драгере” незамедлительно вышли в море. “27 июня весь флот стал на якоре перед бастионами Таганрога”. Здесь заново стали конопатить и смолить суда, исправлять оснастку; Петр участвовал во всех работах, Скляев гнал царя, чтобы не мешался: “Идите помогайте вон Аладушкину, а то мы с вами только поругаемся...” Петр не обижался. Работали весь июнь, в то время как с солдатами и матросами проводились учения.
14 августа флот вышел в море, а 17 августа показались минареты Тамани и Керчи. Турки переполошились, увидя столь грозный флот.
Русские собрались плыть до Константинополя. Турки пугали, что Черное море коварное, но те не испугались.
Русские прибыли на турецкий адмиралтейский корабль. Адмирал Корнелий Крейс поднялся в сопровождении двух гребцов — Петра и Алексаш-ки. Их встретил Гассан-паша. Паша сказал, что в Мраморном море у Турции мощный флот, стреляющий каменными ядрами по три пуда. Крейс ответил, что в русском флоте стреляют чугунными ядрами, способными пробить корабль насквозь. Гассан-паша удивился, откуда у русских такой флот. Крейс ответил, что московиты построили его за два года.
Пока адмиралы беседовали, Петр и Алексашка смотрели во все глаза, слазили на реи и нижнюю палубу. Паше это не нравилось, но из вежливости он молчал.
Потом Крейс, крикнув Петра Алексеева, сел в шлюпку, они поплыли к берегу. Турки не хотели пускать их в Керчь. Крейс сказал, что и с берега они увидят все, что их интересует.
Вернувшись в Таганрог, флот пошел вдоль южных берегов Крыма, а от Балаклавы взял курс на Цареград.
Моряки переносили плаванье легко, зато солдаты, взятые на борт, муча-лись морской болезнью. К морю нужно было привыкнуть. Сильно страдало и великое посольство во главе с Украинцевым и дьяком Чередеевым.
2 сентября увидели берег. В полдень “Крепость” вошел в Босфор. С берега спросили, чей корабль, и предложили лоцмана. Памбург ответил, что следует знать московский флаг, пойдут без лоцмана.
С корабля жадно смотрели на берег. “Богатый край, и живут тут, должно быть, легко...”
Украинцев писал Петру, что в Стамбул прибыли на “Крепости”, хотя турки вначале сопротивлялись этому. Най и Джон Деи — строители “Крепости” — не без корысти; создали не лучший корабль. В пути он клонился на бок и черпал воду, а ветер был не очень силен... Турки боятся, что Петр со своим флотом запрет море, а они получают продукты из-под дунайских городов.
Голландские и французские послы приняли русских любезно. Английский же — отказался, и капитан Памбург был взбешен таким поведением англичан. Капитан хвалился, что уже заложен русскими восьмидесятипу-шечный корабль, на будущий год ждите русских в Средиземном и Балтийском морях, а ночью ударил двумя залпами из всех сорока пушек. “Над спящим Константинополем будто обрушилось небо от грохота...”
Это привело в ужас турок. Они думали, что это сигналы остальному флоту. Султан велел доставить ему голову капитана, но Украинцев ограничился выговором моряку.




Новости